Как страшно «Жить»

Позвольте поздравить вас (и нас) дорогие читатели: сегодня «КиноПередовая» выходит на новый качественный уровень! (продолжительные аплодисменты, звук вылетающих пробок от шампанского) На наших виртуальных страницах наконец-то появляется первый эксклюзивный материал – небольшое интервью с замечательным режиссёром Василием Сигаревым и не менее замечательной актрисой, и, по совместительству, его супругой, Яной Трояновой, чей совместный фильм «Жить» собрал на прошедшем «Кинотавре» аж три приза (за режиссуру, за операторскую работу и приз гильдии киноведов и кинокритиков РФ). (бурные овации) Кстати, в прокат «Жить» вышел именно сегодня, что, разумеется, чистой воды совпадение. Беседа проходила в солнечной Одессе во время Одесского международного кинофестиваля (ОМКФ-2012), а вел её Андрей Русанов.

КиноПередовая: «Жить» меня просто ошеломил, шокировал, опустошил. А как обычному зрителю подготовить себя к просмотру? Что ему нужно сделать?

Василий Сигарев: А я обычному зрителю посоветую на наш фильм просто не ходить. Зачем ему такое смотреть? Чтобы потом в Интернете возмущаться, что получил тяжелым фильмом по башке? Нужно прежде изучить вопрос, и понимать, что ты смотришь, и зачем.

Этот же зритель приходит на российские комедии, а потом плюется. Вам там мёдом намазано и бриллиантами посыпано? Зачем вы туда снова и снова идете? А потом еще вам что-то не нравится.

Возвращаясь к «Жить» - тут нельзя как-то специально подготовиться. Ты либо готов смотреть такое кино, либо не готов. И для таких людей, которые готовы, я и снимаю свои фильмы. А не для массового зрителя, который сам не понимает, что он смотрит.

КП: Такие картины, как «Волчок» и «Жить» невозможны без личного, без того, что вы достаете из себя, из своего прошлого, из своих ощущений, из своего понимания мира, понимания того, что нужно сказать, донести…

Яна Троянова: Да авторское кино вообще без этого невозможно.

КП: Вот, например, «Волчок». Слава богу, не у всех есть такие истории, многим повезло с мамой…

ВС: Да там не про это рассказывается, повезло – не повезло. Там про то, любить или не любить. Есть благополучные семьи, где для детей делается все, а дети не любят своих родителей. Или наоборот родители внешне всё делают для детей - дают образование, деньги, но не дают самого главного. И вот таких семей очень много. Потому что любить не заставишь. Любовь, она не рождается вот так вот запросто: ты родил, и ты должен полюбить. Нет. Когда ты готов полюбить – ты полюбишь. Или ты способен полюбить одного человека, но не можешь любить десять своих детей. И тогда вот это вот не может быть настоящей семьей, потому что создается всего лишь ради продолжения рода, а не ради божеских процессов, божеских чувств.

КП: Семья - это вообще, единственное чудо нам доступное, которое мы создаем своими руками. Но давайте поговорим о «Жить». На вопрос, почему люди должны го посмотреть, я бы ответил, что потому, что в фильме показано, как пережить невозможное и неизбежное – потерю близкого. Как пройти это эмоциональное путешествие…

ВС: Я не думаю, что этот фильм должен подготавливать людей к чему-то. Он не для этого сделан. На самом деле это вообще фильм-вопрос. Есть в нём монолог Гришки (героиня Яны Трояновой – прим. осведомлен. ред.), где она говорит, что когда чужие похороны смотришь – тебе наплевать. Ты не проживаешь чужое горе никогда. Но вот если мы хоть на чуть-чуть задумаемся, что такое есть чужое горе, чуть-чуть приблизимся…

Лично для меня там есть одна небольшая тема, она даже не главная – отношение нашего современного общества к смерти. Какой-то макабр постоянный. Мы обесценили смерть, превратили в пустышку. Особенно кино постаралось. Так что даже когда человека убивают, никто ничего уже не чувствует…

КП: Это часть информационного потока…

ВС: А вот мы хотели так сделать, чтобы смерть, выглядела по-настоящему, реально, жизненно. Чтобы прежде, чем садиться пьяным за руль, ты подумал, что ты же можешь наехать на человека и в итоге лишить кого-то целой вселенной. Что нужно быть ответственным за чужие жизни. Вот когда ты делаешь это жестко, вот так разговариваешь со зрителем, он иногда все-таки проникается.

КП: И следующий вопрос как раз о жесткости. Я когда готовился к нашему разговору, попросил Сэма Клебанова предложить тему для вопроса, и он сказал, что с меня вопрос в структуре… Тут проще на примере объяснить: стоят трое, двое из ни кричат от боли, а третий – что-то тихо бормочет. Вот так и новеллы в твоем альманахе. Были ли варианты изменить внутри фильма структуру подачи этих историй, переплести их иначе?

ВС: Мне, на самом деле, и хотелось сделать их разными… Потому что есть крик отчаянный, когда весь мир вокруг тебя собирается – пожарные машины, менты, скорая помощь, а есть такой, шепчущий крик, когда человек остается один на один с собственным горем. А ведь все-таки участие людей нужно, но участие неправильное, оно, наоборот – вредит. Оно ломает.

Вот Капустина в «Жить» оказалась загнанной в угол, потому что ее не хотят понять. Её обвиняют, она сразу становится виновата в своем горе. А вот у той же Гришки – у нее вообще никого нет, с кем поделиться. Она идет сама напролом и, естественно, одна ничего не найдет, если на нее Бог не спустится. На самом деле, она его не отрицает, она ему задает вопрос всего лишь: зачем? А вопрос этот, в принципе, задавать-то и не нужно…

ЯТ: У Сигарева очень тонкое переплетение трех историй, каждая из них продолжает другую, при этом есть герой, который проходит по всем трем линиям. Это трехлинейный сюжет получается, это не новеллы.

ВС: Мы не хотели рассказывать истории последовательно: сначала одну, потом вторую, потом третью. Мы части из одной вставляли в другую, соединяли, перемешивали.

ЯТ: И в итоге всё сливается в один финал!

КП: Очень сильная, опустошительная, шокирующая сцена в электричке, когда Гришка через стекло видит просто самое страшное, что может произойти.

ЯТ: После первого дубля Сигарев мне сказал: «Я не увидел дубля, в съемке – в живую засмотрелся, но если не хочешь – не будем больше эту сцену снимать». А я спрашиваю: «Сколько есть стекол еще на дубли?». Мне говорят – два. А я руки уже поранила, кровь там реальная. Это было настоящее стекло, каленое, оно реально в бусинки разлетается, но при этом надо хорошо ударить, чтобы его разбить. И я сказала: «Значит, два дубля и будет». Но при этом, конечно, на третьем дубле уже сил нет.

Мне не Сигарев предлагает это делать – я предлагаю себе это делать, я предлагаю выработаться до ноля, когда ты уже больше ничего не можешь. Когда осталось только лежать и смотреть в небо. Это надо, этого искусство требует. И, на мой взгляд, Сигарев мне дает эту возможность вырабатываться, он от меня никогда ничего не требует, он говорит, можешь – сделай, нет – нет. А если мне режиссер предлагает себя испытать – это награда.

Но есть грань, которую нельзя переступать. Смотрите, он делает очень грамотно после электрички: сцена, когда мне сообщают о смерти близкого – меня не показывают, потому что именно это я боялась не сыграть, вот эту первую реакцию, когда узнаешь, что любимого человека нет. Я у Сигарева спросила перед тем: как ты собираешься этот кадр сделать? А он говорит – я думаю, что его не будет. И ему спасибо за это. Это как раз та точка, где всё – уже нельзя. Уже нельзя это показывать.

КП: Спасибо вам за интересный разговор! Желаю, чтобы комедия, которую вы собираетесь снимать, получилась более массово востребованной…

ВС: Не получится.

ЯТ: Она будет опять сигаревская.